slideshows 1

В поисках утраченного времени

На снимке: Владимир Резниченко

СОДЕРЖАНИЕ

- Кладезь мудрости
- Пластический этюд
- В Москву пришла зима
- Кладбище стихов
- Буфет в анатомическом театре
- Базарный художник
- Стихи о проводнице
- Днем с огнем
- Ароматы
- Стена стенаний
- Дерево в Барашевском переулке
- Мокромир
- Гляди в оба
- Курьи ножки
- Найт клуб
- Av ovo
- Fata morgana
- Литературный вор
- Секреты русской кухни
- Крановщица

================================

КЛАДЕЗЬ МУДРОСТИ

Копали колодец - на глаз, на авось -
и шарик земной прокопали насквозь.
Напрасными все оказались труды:
в бездонном колодце - ни капли воды.

В нем нет отражений, а звезды видны
горящие в небе с другой стороны.
Уныло грохочет - как поезд в метро -
летящее в прорву пустое ведро.

И камень, мальчишкой закинутый в сруб,
и выброшенный душегубами труп
теряются в черной дыре без следа,
как будто и не было их никогда.

Но мысль, словно шмель, залетевший в тоннель,
за тридевять переместится земель,
и выйдет - навылет - с другого конца,
как пуля, прошившая череп бойца.

ПЛАСТИЧЕСКИЙ ЭТЮД
В поисках утраченного времени

Часто вдохновение поэта
строится на сущих пустяках.
Беатриче, Лаура, Фьяметта
ничего не смыслили в стихах,

сплетничали о мужьях и тряпках,
пышные растили телеса,
а Боккаччо, Данте и Петрарка
ради них творили чудеса.

Кто служил прообразом Венер?
Вздорные, смазливые бабенки.
Мы - в музее каменных химер,
переживших казни и бомбежки.

Видно, таково устройство мира -
пешка превращается в ферзя.
Трудно не создать себе кумира -
без химер, тем более, нельзя...

Где же ты, откликнись, Беатриче,
я приду, ты только позови!..
Незнакомой цирковой актрисе
объясняюсь в пламенной любви.

,,,В звонкой театральной тишине
плавают по занавесу блестки.
Женщина в змеиной чешуе
царственно выходит на подмостки.

Публика, дыханье затая,
мастерство высокое оценит...
Лаура, желанная моя,
словно грош, ломается на сцене,

делая немыслимый шпагат,
складываясь в перочинный ножик...
Напоказ - богатство из богатств,
плавность бедер и точеность ножек.

Кто ты, всемогущий властелин,
мнущий с исступленностью Отелло,
как холодный, мертвый пластилин
теплое трепещущее тело?

Кто б ты ни был, но пройдут года -
акробатки, ящерицы, змеи,
онемев, застынут навсегда,
как скульптуры в Пушкинском музее.

Буду вечно славить лишь ее -
женщину, родившуюся гибкой,
и трико с пришитой чешуей,
и лицо с приклеенной улыбкой.

Но сегодня встану и уйду:
не срамись, Фьяметта, что за дикость!..
Неподвижность статуй и скульптур
победит ли гибельную гибкость?

В МОСКВУ ПРИШЛА ЗИМА

Дома оплавились, как свечки.
Что было - сожжено до тла.
Жильцы страдают от утечки
наличных денег и тепла.

И лишь сусальные сосульки,
в слезах судьбу благодаря,
словно хрустальные висюльки,
звенят на люстре ноября.

И город, не привыкший к гриму,
течет, вставая ото сна,
когда по переулкам зиму
ведут, как белого слона.

Он шествует, угрюм и косен,
и, не боясь, ступает в грязь,
скрепляя осеней и вёсен
незримую взаимосвязь.

День пасмурный, сырой, метельный...
Но, предвкушая чудеса,
подзорная труба котельной
глядит в пустые небеса.

КЛАДБИЩЕ СТИХОВ
профессору Николаеву

Я стал одним из совладельцев
большого кладбища стихов,
стихов - подростков и младенцев,
стихов - старух и стариков.

Смерть - жизни точное подобье,
потомкам не предъявишь иск.
Кому - роскошное надгробье,
кому - фанерный обелиск.

Окрестность отравляет смрадом
дух испускающая плоть.
С нетленными мощами рядом
гноится выкидышный плод.

В почетных рамах - генералы,
одеты в мрамор и гранит.
В помойных ямах - приживалы,
их бренный прах Господь хранит.

Но темной ночью на охоту
кладбищенский выходит вор,
срывая с камня позолоту,
как с переплета коленкор.

Кротом сырую землю роет
гробокопатель-трупоед.
Потом карьеру он построит
как изыскатель-стиховед.

А тут еще и некрофилы
отбросив должный политес,
выуживают из могилы
стихи великих поэтесс.

Слетающий на мертвечину
стервятник дерзок и умел:
сегодня трахнул Каролину,
вчера Марину поимел.

Но, в пику своре вороватой,
предотвратит немало краж
мест этих скорбных завсегдатай,
забытых строчек зоркий страж.

С собою взяв совок и лейку,
он ходит каждый выходной
в одну укромную аллейку,
где склеп ему - как дом родной.

...Я за могилами ухаживаю,
вокруг крестов цветы высаживаю
и гадких птиц от них отваживаю
покой истлевших тел храня.

Не погребли бы только заживо
на этом кладбище меня!
Рио, 28.05.00

БУФЕТ В АНАТОМИЧЕСКОМ ТЕАТРЕ

При моргах есть, друзья мои,
весьма забавные буфеты:
в лоханках почечных - чаи,
в коробках черепных - конфеты.

Там ожидает вас всегда
напитков полная витрина:
в коленных чашечках - вода,
в сосудах кровеносных - вина.

Хлебнешь - и ни в одном глазу,
но организм закуски просит.
А тут и санитар в тазу
миндалины тебе подносит.

Глазные яблоки лежат
с адамовыми вперемешку,
и ягодичный аромат
притягивает сладкоежку.

Ах, сколько раз бывал я там,
в чужом пиру пришелец нищий,
и ел, забыв, что скоро сам
в буфете этом стану пищей.

БАЗАРНЫЙ ХУДОЖНИК

Мне снится синяя синица
и голубь гулко голубой.
А под конец русалка снится
с распутной русой головой.

А утром я иду с авоськой
на рынок, вязнущий в пыли,
где солнце рыжее, а воздух
пропитан запахом земли.

На рынок, где торгуют мясом,
где льются реки молока,
где жадно пьет у бочки с квасом
хмельной шофер грузовика,

где режет красные арбузы
грузин, свирепый, как палач,
а бабка в пиджачке кургузом
украдкой продает первач...

А рядом - лебеди и замки,
павлины, пташки и цветы,
красотки, вставленные в рамки
и из папье-маше коты.

Все это недругам на зависть
создал базарный фантазер,
намазав кошек и красавиц
среди узоров и озер.

Вы обзовете их "мещанством":
"пишите так, как Левитан!"
А я сочувствую несчастным
русалкам, замкам, лебедям

и этой сморщенной старухе,
до глаз закутанной в платок,
что просит, взяв картину в руки:
"Дешевле не отдашь, милок?"

А он сидит, худой, небритый
в углу, на продранном мешке,
сжимая кошелек набитый
в костистом потном кулаке.

Что видит он, базарный мастер,
сквозь рыночную суету?..
Но каждый понимает счастье
по разуменью своему,

и, позабыв свои корзины,
уже, наверно, полчаса
старуха смотрит на картины,
молчит - и верит в чудеса...

Но вдруг закапал мелкий дождик,
загнав торговок под зонты.
И, матерясь, ушел художник,
забрав намокшие холсты.

И в мире холодно и мокро,
и спорит тетка с мясником,
и щерится баранья морда
с торчащим глупым языком.

И нет ни лебедей, ни лилий,
а только липы у пруда,
косыми линиями ливней
зачеркнутые навсегда.

СТИХИ О ПРОВОДНИЦЕ

Жара. Вагон не спит. Он дышит
в любой зазор, в любую щель.
На стеклах сажа. Каждым движет
еще не познанная цель:

каникулы? командировки?
охота к перемене мест?..
Порхают Божии коровки.
Платформа. Станция. Разъезд.

В перипетиях чаепитий
неспешно подступает сон.
Устав от видов и событий,
утихомирится вагон.

Погаснут лампочки и лица.
Свет ночников уныл и лжив.
Измотанная проводница,
всех уложив и ублажив,

как полководец в бивуаке,
производя ночной обход,
по коридору в полумраке
в помятом кителе идет.

В ее повадках генеральских -
следы бессонниц и тревог
кавказских, северных, уральских
железных путаных дорог.

Но флегматично, как Кутузов,
она проводит через тьму
конгломерат людей и грузов
к местам, назначенным ему.

А нам привиты от рожденья
привычки перелетных птиц.
За полосою отчужденья
мы забываем проводниц.

Я видел, уходя с вокзала
вдоль одинаковых дверей:
ты, одинокая, стояла
в случайном свете фонарей.

Но луч, блеснув во мгле вагонной,
на миг в руке твоей зажег,
как будто свечку под иконой,
прощальный желтенький флажок.

...И снова трогается поезд,
уходит почва из под ног.
Конца не знающая повесть -
ступеньки шпал, линейки строк.

И провода вдоль серой бровки
протянутся из забытья,
как бесконечные веревки
для сушки драного белья.

ДНЕМ С ОГНЕМ

Какая мгла!
Какая холодина!
Бела, как льдина,
оплыла свеча.
Не греет даже
лампа Аладдина,
и лампочка не светит
Ильича.

Все искры разума
погасли разом.
Очаг в очах
зачах...
И только те,
кому засвечен был фонарь
под глазом,
в полнейшей не блуждают
темноте.

АРОМАТЫ

Никто не нюхает цветов,
ни роз, ни лилий, ни жасмина.
Всепроникающ дух бензина,
он все вокруг объять готов.

Дар обонянья - дивный дар,
но атрофируются ноздри,
как будто в них забили гвозди...
Всесилен винный перегар.

Нос, воздыхатель лепестков
стал безразличен к ароматам,
перебиваясь суррогатом
из парфюмерных пузырьков.

Цветок, как выстрел холостой,
своей не достигает цели,
и погибает в колыбели
чудесных запахов настой.

Есть много райских мест, но там,
тайком пробравшись за ограду,
гуляет Смерть с косой по саду,
срубая головы цветам.

...Не счесть потерь, но и теперь
в глуши лесов на мягких лапах
неуловимый бродит Запах,
как одичавший добрый зверь.

СТЕНА СТЕНАНИЙ

Вскипает в сердце злость,
когда в ночи,
соседи гвоздь
вбивают в кирпичи.

А то - хоть плачь! -
начнут вгонять шуруп,
свирепствуя, как врач,
сверлящий зуб.

Откуда этот скрежет
жестяной -
железо, что ли, режут
за стеной?

У них, быть может,
там подпольный цех
богатства множит
втайне ото всех?

Сидят в своем клондайке
золотом,
долбя болты и гайки
долотом...

Но почему сквозь скрежет,
звон и скрип
нет-нет, да и пробрезжут
стон и всхлип,

и нежную
лирическую трель
испустит
электрическая дрель,

а под конец,
томительно, как вздох,
раздастся оглушительное
"ох"?

Так ударяет
молот паровой.
Так утоляют
голод половой.

Но если это звук
любовных ласк,
тогда зачем подобный стук
и лязг?

ДЕРЕВО В БАРАШЕВСКОМ ПЕРЕУЛКЕ

На крыше старой церкви, ставшей
цехом фабрики пластмасс,
не знаю, как сюда попавший,
дуб растет, и каждый раз,
когда, поставленный на фоне
стенгазеты "За прогресс!",
под образами на амвоне
вздрагивает мощный пресс,
он жмется к облакам, уставший
жить без рощи, без реки,
на крыше старой церкви, ставшей
цехом, где стучат станки,
где чудо-пресс штампует четко
из дешевого сырья
стаканчики, зубные щетки,
и прищепки для белья.

МОКРОМИР

Есть макромир и микромир,
а мокромир нам окна мыл,
плетя в мохнатой бахроме
немыслимое макраме.

По окончании грозы
кому развязывать узлы?...
Метались громы, как козлы,
не признающие узды.

Запричитала на басах
гармошка, скрипа полная.
Заскрежетала в небесах
застежка типа "молния".

Из ливня вырвать бы струю,
холодную и быструю,
чтоб засушить между страниц
прощальный взмах его ресниц.

ГЛЯДИ В ОБА

Один мой глаз, как пасть, оскален,
слеза в нем брызжет, как слюна.
Другой, как озеро, зеркален,
по глади плавает луна.

Тот зрелищ требует и хлеба,
он дик и голоден, как волк,
а этот отражает небо,
выплачивая вечный долг.

Два полушария, два круга,
две сцены с занавесом век,
они - как братья, но друг друга
им не дано понять вовек.

Я в них произвожу раскопки,
чтоб докопаться до души,
пока в глазницы мне, как пробки,
не вставят медные гроши.

КУРЬИ НОЖКИ

Судьба моя, как избушка на курьих ножках,
с загадочным светом в подслеповатых окошках,
с трубой-перископом, чтоб небо окидывать взглядом,
не хочет стоять ко мне передом, к лесу задом.

А хочется ей убежать в дремучие дебри,
где носятся, как паровозы, могучие вепри, -
беда только, когти врастают в землю, как корни,
и копоть в трубе - как кость, застрявшая в горле.

А может быть, это сам я на ножках курьих,
в ощип попавший из-за мозгов своих дурьих,
пытаюсь скакать петушком, на зависть калекам,
вдогонку за веком, по дискотекам и велотрекам.

А после, исполнив свой вызывающий танец,
домой возвращаюсь походкой петляющей пьяниц,
завидуя лени и неподвижности леса,
откуда меня что ни день изгоняют, как беса.

НАЙТ КЛУБ

В час, когда луну на небе
крутят черти, как пластинку,
у меня в квартире мебель
начинает вечеринку.

В предвкушении разгулья
дергают ногами стулья,
и навстречу этажерке
шкаф распахивает дверки.

Этот странный праздник танца
очень близок полтергейсту,
только привкус шарлатанства
не примешан к чародейству.

Столько страсти в каждом стуке,
столько чувства в каждом скрипе,
будто пробудились духи
в буке спавшие и в липе!

Как пронзителен и горек
вальс-бостон шкафов и горок,
как стремителен и весел
рок-н-ролл столов и кресел!

В такт подрыгиванью ножки,
в ритм подрагиванью спинки
звякают ножи и ложки,
грохают горшки и крынки.

Зажигательные пляски
исполняют табуретки -
кто лезгинку по-кавказски,
кто канкан из оперетки...

"Что-то вы шумите слишком, -
утром скажут мне соседи, -
не даете спать детишкам,
топаете, как медведи!"

Не понять, где быль, где небыль,
им, не видевшим воочью,
как в моей квартире мебель
затевает танцы ночью!

AB OVO

У курицы, беременной яйцом,
иного назначенья нет, как снова
по схеме, заповеданной творцом,
начать от этого яйца, ab ovo,
строительство порядка мирового,
чтоб солнце с человеческим лицом,
давая пищу нашему безумью,
украсило небесную глазунью.

FATA MORGANA

Треглавый змей, герой волшебных сказок,
трехцветный флаг, взлетевший на шесте,
венчает ленты шелковых шоссе,
завязанные бантами развязок.

Пускай смешал в своей палитре мрак
цвет крови, цвет весны и цвет измены,
я знаю: скоро будет подан знак -
пробрезжит луч, и даль раздвинет стены.

Когда ты вновь передо мной предстанешь
цветком, проросшим из глубинных пор,
ты что прикажешь мне, ты что предскажешь,
мой сфинкс, мой повелитель, светофор?

Не тронь меня, чудовище, оставь
в слепящей просветленности полета,
пусть, отрешась, бросается асфальт
ночным самоубийцей под колеса.

Меня опустошает полнота,
и, как мираж, я растворюсь, бесплотен,
в развешанных вдоль кромки полотна
эскизах чьих-то завтрашних полотен.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВОР

Пускай клеймят меня позором,
я, чтобы поживиться всласть,
литературным стану вором...
Беда, что нечего украсть!

Давно растащены на строчки
почивших классиков тома,
остались чахлые цветочки
среди застывшего дерьма.
А вот живых поэтов - тьма,
забиты рифмой закрома,
метафоры - как сельди в бочке.

Иные накопили тыщи
творений, как солений, впрок,
но даже днем с огнем не сыщешь
хотя бы двух съедобных строк.
Куда уж вору - даже нищий,
не то чтобы духовной пищи,
не взыщет с них и шерсти клок!

...Как кровожадный аллигатор
в клоаку загнанный судьбой,
голодный рыщет плагиатор,
питаясь с горя сам собой.

СЕКРЕТЫ РУССКОЙ КУХНИ

Сюрпризов не счесть в кулинарии нашей,
славна хлебосольством родная земля:
опять накормили березовой кашей,
хоть шел за семь верст я хлебать киселя!

У печки тепло, за окошком морозы,
хоть зад и болит, на душе благодать.
Но, сытый по горло родимой березой,
забочусь теперь, как бы дуба не дать.

А то самого еще - счастье ведь зыбко! -
насадят на вертел, осиновый кол.
Ощипан, как цыпка, очищен, как рыбка,
на нем буду подан вам, гол, как сокол.

Сюрпризов не счесть в кулинарии нашей,
подобных изысков пойди поищи...
Затем ли старались папаша с мамашей,
чтоб сын их стал куром, попавшим во щи?

КРАНОВЩИЦА

Девушка работает на кране.
Девушка мечтает об экране.

Девушка всегда немного грустная:
заедает бытовуха гнусная.

Можно ли, работая в карьере,
о киношной помышлять карьере?

Правда, все великие актрисы
тоже сразу не были открыты...

В общежитии подружки бойкие
силятся стащить тихоню с койки:

- Что уселась, как на яйцах курочка?
Лучше б шла на танцы с нами, дурочка!

Но с парнями девушка неласкова.
До утра читает Станиславского.

И, не выспавшись, шагает к стройке,
бормоча шекспировские строки.

...На востоке - блеск рассветный, алый.
А на стройке - пыль и самосвалы.

Плача, улыбается Кабирия
с фотографии в ее кабине.
(из газеты "Инженер транспорта")



Независимый литературный портал РешетоСетевая словестность 45 Параллель Интерактивные конкурсы Стихия